В деревне в 40 километрах от Могилева в окно квартиры одинокой пенсионерки бросили два «коктейля Молотова». Поджигатели приехали из Минска по заданию наркосети, чтобы расправиться с одним из её участников, но перепутали адрес. Женщина, никогда не имевшая проблем с законом, потеряла часть имущества и чудом выжила. Об этом преступлении спустя три года рассказала государственная газета — мимоходом, как об одном из занятных эпизодов милицейской службы.
Что произошло
Пенсионерка жила одна в четырёхквартирном доме. На рассвете в окно её квартиры полетели две бутылки с зажигательной смесью. Загорелась комната, огонь повредил вещи. Пожар удалось быстро потушить, хозяйка не пострадала.
Поджигателей вычислили быстро. Сельчане запомнили двух незнакомых парней, совсем юных; один из них был в ярко-розовой майке. Уезжая, они зашли в местный магазин, купили колу и жвачку и расплатились банковской картой. По этой карте милиция и установила их личности. Оба оказались жителями Минска.
В официальной версии событий они названы «спортиками» — так в наркосетях зовут тех, кого посылают запугивать и калечить. Им поручили расправиться с «проштрафившимся» закладчиком. Тот был прописан в квартире пенсионерки, хотя никогда там не жил. Проверять адрес поджигатели не стали.
История, рассказанная мимоходом
Эти подробности появились 31 октября 2026 года в очерке «Засада в лесу» на сайте «СБ. Беларусь сегодня». Это материал о буднях уголовного розыска Могилевского РОВД, подготовленный со слов заместителя начальника отдела уголовного розыска майора милиции Владислава Нисковского. Поджог в нём — лишь один из эпизодов, между рассказом о раскрытом убийстве и поимке серийного вора. Даты в очерке нет.
Судя по всему, речь идёт о деле, о котором в мае 2024 года коротко сообщали местные независимые медиа. В августе 2023 года двое подростков 15 и 17 лет, подрабатывавших «спортиками», приехали из Минска в Могилевский район по поручению куратора наркосети и бросили «коктейль Молотова» в жильё пенсионерки вместо дома закладчика. Дело тогда дошло до суда — но заметного общественного резонанса не вызвало.
И вот спустя годы эта история всплывает снова — случайно, мимоходом, в жанре «а вот ещё был случай». Да, в очерке преступление названо дерзким и нехарактерным для нашей страны. Но тон рассказа — как о занятном происшествии: розовая майка, кока-кола, жвачка, продавщица, запомнившая яркую одежду. История заканчивается словами о том, что пожар хорошо быстро потушили, а злоумышленников недолго искали. Ни слова о том, нашли ли тех, кто отдал приказ. Ни слова о том, почему наркосеть спокойно вербует подростков в поджигатели. А единственная прямая цитата майора в очерке — о том, что в их службе «есть определённая романтика».
Но это не курьёз и не забавный случай из практики. Это тяжкое преступление, которое могло стоить человеку жизни. И то, что оно стало известно широкой аудитории лишь спустя годы, да ещё в формате байки, — само по себе тревожный сигнал. Резонанс должен был быть тогда, в тот самый момент. Тогда этим случаем нужно было встряхнуть общество, расставить правильные акценты и принять меры — чтобы такое не повторялось и чтобы ни в одной голове не сложилось впечатление, будто поджог чужого дома — это «работа», а сама история о нём — анекдот, повод для улыбки. Но это чудовищный факт, который требует немедленной оглазки, общественного обсуждения и конечно, серьезных мер. Этого не произошло тогда. Дело замолчали. В этом есть большая проблема. Общество, не получая своевременных сигналов, не понимает, что опасность рядом. Если о поджоге дома пенсионерки по заказу наркосети узнают спустя годы, да ещё как о курьёзе, у людей не возникает ни тревоги, ни вопросов, ни требований. Родители не знают, что их пятнадцатилетнего сына могут завербовать в «спортики» через мессенджер. Не звучит главное предупреждение для самих подростков: это не «подработка», а тяжкое преступление и реальный срок. Журналисты, общественники и депутаты не спрашивают, кто заказчики и найдены ли они. Тишину по-своему читают и сами наркосети: раз никто не возмущается, значит, можно продолжать. Когда преступление не получает своевременной и ясной оценки, оно не исчезает. Оно становится фоном, привычным шумом, и следующий подобный случай уже никого не удивит. А общество, которое разучилось удивляться жестокости, перестаёт ей сопротивляться.
Почему этот случай тревожит
Жертвой поджога стал случайный человек, не связанный с криминалом. Именно это отличает инцидент от обычных разборок внутри преступной среды: чужая прописка поставила под удар пожилую женщину в её собственном доме. Поджог жилья, где находятся люди, всегда несёт угрозу жизни, и то, что хозяйка уцелела, во многом случайность.
Схема тоже показательна. Организаторы не действовали сами: они отправили в чужой район подростков и дали им адрес, который никто не перепровил. Пятнадцати- и семнадцатилетний — возраст, в котором дети должны думать об учёбе, а не о том, как добраться до деревни в 40 километрах от Могилева и бросить огонь в чужое окно. Такая модель, когда насилие поручают случайным и совсем юным людям, делает последствия непредсказуемыми и повышает риск для посторонних.
Есть и общественное измерение. Демонстративные расправы служат наркосетям инструментом давления на собственных курьеров и конкурентов. Когда такие истории расходятся без чёткой оценки, жестокость может восприниматься как признак силы организации и привлекать новых участников — прежде всего тех же подростков.
Этот эпизод показывает и слабость подобных схем. Исполнителей вычислили быстро — благодаря внимательным сельчанам и цифровому следу обычной покупки. Те, кто соглашается на подобные «задания», первыми оказываются на скамье подсудимых, тогда как заказчики остаются в тени.
Язык, который смягчает преступление
Отдельного разговора заслуживает язык, которым эта история изложена в официальной версии событий. Поджигателей называют «спортиками». Это сленг самих наркосетей, и он неслучайно звучит почти ласково — будто речь о ребятах из спортивной секции, а не о тех, кого посылают запугивать, калечить и жечь. Повторённое без тени иронии, такое слово снимает с преступления его тяжесть.
Участника наркосети, на которого шла охота, называют «работником наркошопа», будто это человек, принятый на работу по трудовому договору, с записью в трудовой книжке. Хотя Трудовой кодекс вполне однозначен: работник — это тот, кто состоит в трудовых отношениях с нанимателем, а не тот, кто распространяет смерть по заданию куратора из мессенджера. А «наркошоп» звучит так, будто речь о заурядном ларьке на рынке. Господа, неужели наркошопы — это буднично и привычно?
А попытку сжечь чужой дом описывают как поручение «наказать провинившегося», хотя в нашем праве наказание назначает только суд — своим приговором и от имени государства. Банда, которая бросает бутылки с горючей смесью в окна, никого не «наказывает»: она совершает расправу, и это тяжкое преступление. Каждое такое слово по капле смывает с преступности её истинную суть и делает её частью обычной жизни — с «работниками», «шопами» и «дисциплинарными взысканиями». Особенно горько, что такие слова звучат в материале государственной газеты о работе тех, кто по должности обязан знать закон лучше всех и защищать его.
Когда о наркомафии говорят языком отдела кадров, преступники получают то, чего добиваются больше всего: ощущение, что они — нормальная, как бы легальная часть общества. От этого преступная деятельность становится привлекательнее в глазах неокрепших умов. Подросток, который поджигает дома, может даже похвастаться, что работает на важной «должности», выполняет важные поручения «руководства» — осуществляет «наказание», так сказать, «сотрудников», нарушающих «дисциплину» и не соблюдающих «должностные обязанности». Это же важная миссия — «восстанавливать порядок», не правда ли? Звучит-то как!
В ход идут и расхожие оправдания: «закон суров, но это закон» — мол, нерадивый курьер нарушил правила и поплатился. Или «иногда не до законов». Только «иногда» постепенно превращается во «всегда» — и становится новой нормой, новой реальностью. Парадоксально, но преступники охотно ссылаются на «закон», нарушая его на каждом шагу. И гражданская, юридическая лексика, звучащая в официальных текстах, лишь помогает им обосновать «нормальность» своей «работы» и даже её «легальность» — в определённом, понятном только им смысле.
Подмена понятий
В итоге происходит подмена понятий. Когда наркоторговлю описывают языком коммерции — «шоп», «работник», «куратор», — это уже не просто неудачные формулировки. Это симптом эрозии права: на уровне языка грань между преступной организацией и легальным предприятием перестаёт различаться.
В результате граница между бизнесом и криминалом размывается в обе стороны. С одной стороны, криминал становится «просто бизнесом»: ну, бывают нарушения, но кто не нарушает? С другой — сам бизнес начинает восприниматься как что-то полукриминальное, где все ходят по краю закона. Эта подмена транслируется в общество и искажает его систему ценностей. Честный человек делает вывод, что заниматься предпринимательством опасно и почти неприлично: это ведь где-то рядом с криминалом. А тот, кто изначально склонен к преступному пути, слышит готовое оправдание: криминал — это, по сути, такой же бизнес, обычная работа, ну, со своей «спецификой».
И пока в официальных рассказах поджигателей называют «спортиками», расправу — «наказанием», закладчика — «работником», а наркосеть — «шопом», в головах читателей неизбежно складывается каша, в которой уже трудно отличить преступление от работы, жестокость от порядка, а закон от его подделки. Именно в этой каше и рождаются подростки, готовые за деньги и не задумываясь бросить бутылку с огнём в чужое окно, за которым живёт пожилая женщина.
